Пойдёшь по Руси, и великая дрожьокатит, как дождь, полоснёт по лицу.Налево пойдёшь – в нищете пропадёшь.Направо свернёшь – к золотому тельцу.Не дуб на распутье, а Бог на распятье,да Гоголь с украденной русской печатью.Назад оглянёшься, но из-за холмавздымается пыль, как вселенская тьма.Выходит опричник с витою нагайкойи гайкает, как на овчарку, на лайку.И лай раздается в сгустившемся мраке.И всюду собаки, собаки, собаки.Под дуб упадёшь – там навеки уснёшь.Под Бога ладонь – там палящий огонь.От дуба – дубина, от Бога – икона.И колокол полон тревожного звона:
…– Злыдарин этот давний зуб имел на нашу семью. До войны к матери твоей сватался, да она отшила его... Вышла замуж за твоего отца. Со злобы стал клеветать Егор, что Ольга ребенка от немца родила. Тебя, стало быть. Такую пропаганду, сукин сын, вел. И хоть все понимали, что клевещет, наговаривает на бабу, а все ж некоторые верили.– Вот баклан! – заскрипел зубами Игнат.– Иной не тому радуется, что полон двор скотины, а что у соседа корова подохла. Худо жить в тесноте, а в навете и того лишей. Народ любит слухи. Скажи ему, что ты от сатаны родился, он тоже поверит, и рога на лбу найдет... Стали твою мать поносить. Как жить, если тебя, мальчонка всяк высматривал, какой лоб, какие глаза, не похож ли на немца... Улица смех любит.– Я торчу!Игнат задыхался в бессильной ярости.И на моих мужиков сколько лет напраслину возводил... Мол, видел, как они на фронте в плен сдались. «Не пожелали геройски погибнуть, а сразу ручки вверх подняли... Может немцы их на свою сторону перетянули, и служат полицаями, наших людей в расход пущают. Домой им, предателям, страшно возвращаться». Как только не совестно?Мать твоя не выдержала худой молвы, уехала с тобой из села. Ты еще на горшок ходил. А я терпела. Спасибо следопытам. Теперь меня на 9 мая с Победой поздравляют... Только какой мне толк от Победы?..
Плыл корабль по песку,Плыл корабль по песку…И всё глубже в песок зарывался.Не внимала пустыня глухому гудку,И всё глуше гудок раздавался.Уходил, уходил, уходил он за кадр,Погружался со всем снаряженьем.И в бинокли следил удивлённый закатЗа вселенским его погруженьем.Вот и мачта ушла…так проходят века…Лишь шуршали воронок откосы,Словно где-то в текучих глубинах пескаПродолжали вращаться колёса.Я по осыпи шёл, без надежды свернуть.Без надежды, но с верой вчерашней.Затонувший корабль продолжает свой путь,Одинокий, великий и страшный.
...А спустя мгновение, разглядев в полумраке знакомые черты, выругался сквозь зубы, приложив матерно всю люськину блохастую родню до седьмого колена. Потому, что на снегу перед ним, мертвецки пьяный, вольготно развалился тот самый мордоворот Лёха, бригадир местных лесорубов. До последнего, видать, лил в себя завхозовскую водку, а потом, совершенно невменяемый, отправился через лес домой, но в темноте или по нужде, неосмотрительно сошел с тропы в глубокий снег. Упал, споткнувшись, в сугроб, а подняться сил уже не хватило. – Вот оно! – мелькнуло в Пашкиной голове. – Снежком присыплю – к утру окоченеет. Был Лёха, да весь вышел. Хорошо, если завтра найдут, а то ведь так пролежит до весны. Обида на недавнюю оплеуху затуманила голову. Да и розыгрыш с уксусом явно добавил злости – Пашка выпрямился, и, не обращая внимания на негодующий собачий лай, торопливо зашагал прочь. – В следующий раз не будет руки распускать! – бормотал он себе под нос, ускоряясь. – А то в печку собрался меня совать – теперь самого туда отправят! Пашка считал, что поступает правильно: собаке, как говорится, собачья смерть. А то взяли моду, чуть что, морду бить! Но какой-то мутный осадок плескался на дне его души, отравляя светлое чувство почти свершившейся мести. «Народ у нас такой, – вспомнил он Комова, – за полбутылки водки душу вытрясут…» – Да пошел ты! – подняв лицо к черному, в искорках звезд, небу, послал Пашка горячий привет слесарю. – Много ты о народе понимаешь? Вот я, к примеру, народ, а потому не позволю всяким-разным мне в морду кулаком тыкать! Понял?..
Какая тишь?! Какая гладь?! Какая, к чёрту, неба млечность?! Холодных бездн слепая вечность Склонилась звёзды изрыгать Кошмарами тягучих дыр.. Безумием парсечной дали.. Вы тоже, помните, не спали Когда был кончен этот мир? Когда был кончен этот мир Вы тоже, помните, не спали? Безумием парсечной дали, Кошмарами тягучих дыр Склонилась звёзды изрыгать Холодных бездн слепая вечность – Какая, к чёрту, неба млечность?!.. Какая тишь?! Какая гладь?!
…С тех пор мы не знали, что такое дефицит. Не было больше проблем с подарками на дни рождения, юбилеи, праздники. Кармен стала незаменимым членом нашего коллектива. Все были довольны, а она – рада услужить. Обширные связи, способности и недюжинная энергия её по части доставания дефицита были неизмеримы. В этом деле не было и не могло быть ей равных ни до неё, ни после. С её приходом мы довольно скоро обнаружили, что жизнь заметно налаживается не только в нашем коллективе, но и в целом по стране. А какой источник скрытой информации носила в себе наша Кармен! Сколько раз мы ставили под сомнение принесённые ею и с легкостью доверенные нам секретные, совершенно невероятные новости. Чуть ли не каждое утро приносила она сенсации, которые мы не решались даже произнести вслух. Но через несколько дней, в конечном счёте, их достоверность всегда подтверждалась. Её находчивость, ушлость, умение внедряться не знали границ. У меня не было сомнений, что Кармен, если надо, способна на всё. Она вполне могла бы успешно работать сразу на пять-шесть ведущих тайных разведок мира. Иногда я даже подозревал, что она либо агент КГБ, либо, в крайнем случае, шпион ЦРУ по особо важным поручениям. Когда я ей однажды высказал свои подозрения, она внимательно выслушала меня, затем минут десять громко хохотала. Тут уж моим ребятам, слышавшим наш разговор, было не до работы…
…Например, рассказ первый, « ». Первые строки, и читатель уже потирает руки в предвкушении: он тоже хочет немного впечатления «неужели»! Но то ли не в ладах с описанием (опыт все усложняется без видимых причин), то ли развязку приберег на самый-самый финал (ну когда же, когда?...), то ли я чего-то не понимаю… Читатель перечитывает снова: все вроде бы верно. Но где же, позвольте, смысл? Настороже, он принимается за второй рассказ. « » с первых же строк снова обещает: тут, видно, что-то из области эротики… Но снова какие-то неуместные сложности, и сцена снова скатывается в фарс, в бесформенное нагромождение слов, в… абсурд! Тем более, читатель пока не знает, что такое или кто такой этот «Ёрмунгард». Может, город какой-то… Приступая к чтению « », читатель уже не ждет ничего хорошего: ну еще бы, гриб-мегалит, что уж тут может быть хорошего!… И далее в том же духе. А между тем абсурд Ткаченко заслуживает внимания не только тем, что автор последовательно реализует выбранный прием: постепенно, но неумолимо развеивает представления о «нормальности» текста, за руку ведет читателя к абсурду, хотя тот и упирается… Рассказы из сборника «Ёрмунгард и пр.», каждый в отдельности и все вместе, отличаются, например, качественно прописанной иронией, тонкой работой с художественными коннотациями (и работа эта не ограничивается уже упоминавшимся Синдбадом), своеобразной образностью и философичностью. Да что уж там, все это официальные слова! А между тем, некоторые фрагменты в особенности написаны так удачно, что чем больше о них думаешь, тем больше хочется восхищаться… Это я, например, о содержании книги в « », обо всем рассказе « » или о готовых афоризмах « »…
Непостоянство – вторая натура, Сколько же губ ты уже целовал? Чувства, покрытые цветом пурпура, Ветер менял и нещадно трепал. Боль научила неверию, грусти, Счастье учило ценить то, что есть, Страх перед новым и страх перед чувством – Все это в сердце осталось, вот здесь! Тот, кто терял, тот познает мотивы, Тот, кто любил, уж не будет гореть. Сердце мятежное, бьется строптиво – Видимо ищет в волнениях смерть! Бейся и бойся, пурпурное, знаешь Пепел любви – это гибель души, Всю отдаешь по кусочкам и таешь – Так что дыши напоследок, дыши..
Архив публикаций за февраль 2010
Произведения [2741]
Журнал «Новая Литература»
Новая Литература | Архив новостей, 2010 год, февраль
Комментариев нет:
Отправить комментарий